Подходит к концу производство долгожданного фильма Валерия Тодоровского «Стиляги». Остались последние штрихи постпродакшна, и музыкальная феерия, которая готовилась режиссером пять лет, наконец-то увидит свет. В октябре кинокомпании «Красная Стрела» и «Централ Партнершип» покажут его представителям кинотеатров, а 1 января 2009 года картина выйдет в широкий прокат. В интервью журналу «ACTION!» Валерий Тодоровский поделился опытом создания большого музыкального кино в нашей стране.
– Боролись ли в вас режиссер и продюсер, когда вам пришла идея снимать музыкальный фильм?
– Идея снять музыкальный фильм пришла мне в голову лет 10 назад, а лет 8 назад был написан сценарий. Длительное время эта задумка не реализовывалась, потому что это сложно, дорого и т.д. А когда такая возможность появилась, во мне ничего не боролось ни с чем. И когда, наконец, я понял, что могу осуществить эту давнюю историю, почувствовал огромную ответственность. До этого я никогда не снимал очень дорогие фильмы – я снимал фильмы либо очень дешевые, либо средненького бюджета. На «Стилягах» я впервые ощутил то, что американцы называют «прессом большого бюджета». Когда эти условные $100 млн. лежат у режиссера на плечах, и каждую секунду он должен помнить, что деньги тратятся, и их нужно возвращать, и денег много. Борьбы режиссера и продюсера во мне не возникало, потому что я точно понимал, какой хочу снять фильм. Пока мы его делали, я был движим этим глобальным представлением, и не мог в тот момент превратиться в продюсера и сказать: «Нет! Сними все не так, сними по-другому» Сейчас, когда фильм уже почти сделан, и мы заканчиваем постпродакшн, во мне много продюсера в том смысле, что я стараюсь делать его максимально зрительским, динамичным. Отказываюсь от каких-то сцен, которые мне нравятся, но могут его, скажем, затянуть. С другой стороны, на всех проектах, за которые я брался, я никогда не ощущал себя человеком, который делает что-то в отрыве от действительности и просто получает удовольствие от процесса.
– Каково снимать музыкальное кино в России?
– Тяжело. Утеряна культура музыкального кино, и никто не знает, как его нужно делать. Прервалась она, на мой взгляд, еще во времена Михаила Григорьева и Григория Александрова. Попытки какие-то были, но я говорю не о том, когда д'Артаньян ехал на лошади и пел, а говорю о фильмах, в которых актеры по-настоящему поют и танцуют. Отсутствие традиции всегда означает, что все нужно изобретать с нуля. Если вы хотите снять action movie, и вам нужен какой-нибудь трюк, то у нас уже есть подготовленные для этого каскадеры, постановщики трюков. Есть из кого выбирать: лучше или хуже, но в российском кино мы уже и машины поджигали, и вертолеты взрывали, и с крыш прыгали. А вот песни и танцы еще не освоили. Например, проекту нужен хореограф. Разве в нашей стране нет хореографов? Конечно, есть! И очень много прекрасных, больших профессионалов. Но нет хореографов, которые бы понимали, что такое кино, которые могли бы поставить танец. исходя из киноязыка, а не из сценического пространства. На поиски хореографов у нас ушел год, спустя который я встретил двух очень талантливых людей – Олега Глушкова и Леонида Тимцуника, совместными усилиями мы и придумывали все эти танцы. Кроме отсутствия такой специализации, как «кинотанцы», специфика заключается еще и в том, что даже при возникшем обоюдном интересе очень редко кто может взять и отдать год твоему фильму. Все заняты одновременно на нескольких проектах.
Конечно, для меня как для режиссера этот жанр был тоже новым и поэтому очень трудным. Когда во второй съемочный день мы поставили камеру, крикнули «Начали!», и в кадре герой запел, вся съемочная группа вошла в состояние шока. Было ощущение, что нам это снится. Увидев, как он запел, я тоже испытал жуткий страх. Как это будет выглядеть? Как все склеится? Чтобы рассказать историю на языке песен и танцев, и чтобы они были органичны с основным повествованием, и чтобы на экране это не выглядело глупо, не превратилось в какой-нибудь киноконцерт или капустник, чтобы при всем этом твой фильм был целостным и полноценным, нужно почувствовать и все время соблюдать тончайшую грань. Шаг вправо, шаг влево – всё, катастрофа. Когда-то я мечтал о том, что, делая музыкальную картину, проведу невероятно яркий кусок жизни, с песнями и танцами, где каждый день съемок будет праздником. Оказалось, что это адский, изнурительный труд.
Иногда мы выходили на площадку, зная, что сегодня должны снять определенное количество сцен, но когда актеры одевались, гримировались и начинали танцевать, ничего не получалось. Следующие два-три дня могли уйти на то, что с теми же хореографами, с теми же артистами мы придумывали и ставили танец заново. Полгода мы репетировали в специальном зале с зеркалами. А когда начали снимать и переносить эти вроде бы готовые номера в декорации, выяснилось, что до 70% того, что мы отрепетировали, не годится. Поэтому я и говорю, что мы занимались изобретением велосипеда. Мы были первопроходцами. Одно дело – репетиционный зал, и совсем другое – съемочная площадка, где все актрисы в костюмах, на каблуках и с прическами. И это не только главные герои – в фильме было задействовано 400 актеров массовых сцен и 800 костюмов. Для того чтобы в этом во всем станцевать, и чтобы это оставалось кино, приходилось очень многое менять.
– Почему вы предпочли изобретать велосипед, вместо moгo чтобы пригласить западных специалистов, где, так или иначе, жива традиция музыкальных фильмов?
– Был период, когда я уехал на три недели в Нью-Йорк, ходил на мюзиклы, знакомился с бродвейскими агентами, которые при желании могли прислать кого угодно. Но даже на полгода получить хорошего специалиста на проект не так просто – у них все расписано на несколько лет вперед. Те, кто свободен, не всегда подойдут. Но даже не это главное. Там я понял, что мы должны сделать принципиально свой фильм, он не должен быть калькой с западного кино. Возможно, пригласи мы американцев, они бы сделали все блестяще, но вопрос контакта и понимания, ради чего ставятся эти танцы, остался бы открытым. Существует миф, что Бродвей – это предел совершенства. Я посмотрел там очень много мюзиклов. И знаете что? При их уровне хореографии, танцоров, певцов и музыкальных продюсеров – очень много провалов. Провалов с моей точки зрения. Они успешны, они идут при полных залах, зрители аплодируют, но это действительно плохо. Плохие постановки, плохо поют, плохо танцуют. И в какой-то момент я понял, что надо делать всё своей компанией, своей командой. Да, пришлось учиться. Мы пересмотрели старые голливудские фильмы, всю классику с Фредом Астером и Джимом Келли, естественно, я смотрел своего любимого Боба Фосса. Мне казалось, что лучше мы напитаемся энергией и талантом от настоящих мастеров, чем будем работать с людьми, контакт с которыми может и не сложиться.
Мне повезло, потому что Олег Глушков и Леня Тимцуник оказались способны меняться. Думаю, этим и определяются люди, пригодные для работы в кино. Как правило, чтобы танец выглядел более естественно в кадре, приходилось упрощать движения, делать их более внятными. Да, было трудно, но я не только не жалею, что прошел через это, но и считаю этот проект одним из главных моих профессиональных достижений. Я имею в виду не качество фильма – его оценят зрители, а то, что я все-таки решился, попробовал и в этом пожил.
– Какие музыкальные направления вы сразу для себя определили, когда занимались поиском композитора?
– С музыкой, конечно, была самая тяжелая история. Даже тяжелее, чем с хореографией. Первая наивная мысль, которая возникает – что работа с музыкой будет выглядеть так: берем композитора, он пишет музыку, дальше под эту музыку мы снимаем фильм. Потом выясняется, что человек, способный написать хороший мюзикл, – это гений. Песни в фильме должны быть хитами. Если не все, то хотя бы две-три. Даже во всех мюзиклах великого Эндри Ллойда Вебера, кроме «Иисуса Христа», по одному хиту. В «Призраке оперы» – один хит, в «Кошках» – один хит. А Вебер не просто лучший, он единственный. Таких талантов за всю историю кино – единицы. Я считаю, что в СССР был Дунаевский великий. Он мог сесть и написать пять песен к фильму, и все они становились хитами.
Потом, американцы экранизируют уже ставшие культовыми мюзиклы, которые до этого долгие годы игрались на сцене и песни из этих постановок уже все знают наизусть. Осознав все это и отказавшись от идеи использовать оригинальную музыку в фильме, я выбрал какое-то количество песен из русского рока конца 80-х – начала 90-х, которые, на мой взгляд, выдержали проверку временем. Я понял, что это единственный способ насытить фильм настоящими хитами. Песни, которые написали в то время Сукачев, Цой, «Браво», «Колибри», «Чайф», «Наутилус», сейчас уже стали безусловной классикой. И я захотел вернуть эту музыку в современный мир, представить ее по-новому. Когда Лондонский симфонический оркестр исполняет Let lt Ве, со скрипкой и с дирижером, она становится в один ряд с Моцартом и Бахом, и никого не волнует, что это Beatles, и что она написана в 1969 году.
Дальше мы продолжали нелегкие поиски композитора, который бы взял все это свои руки. Спустя год переговоров с очень многими музыкантами, я встретил Константина Меладзе, с которым мы по-настоящему нашли общий язык. До этого мы общались с огромным количеством талантливых людей. Большинство из них просто не понимали, что за работа нам предстоит. Некоторым казалось: «Да я сейчас за две недели напишу вам кучу музыки, будете очень довольны». Но так не бывает. Мюзиклы не пишутся за две недели. Кстати, тот же Вебер пишет свои мюзиклы 10 лет. Он дома тихо сидит и пишет год за годом. Потом, когда он уже готов, относит. Поэтому этот путь – мертвый, он почти нереальный. Меладзе, которого я считаю выдающимся профессионалом, занимался музыкальной частью фильма два с половиной года. И работа еще не закончена, потому что через несколько дней мы начинаем сведение.
– Почти все актеры сами исполняют песни в фильме. В процессе кастинга вы специально отбирали «поющих» актеров?
– Да, я делал серьезный упор на то, что артисты должны уметь петь и двигаться. Есть разные виды музыкального кино. В советском кино были такие фильмы-оперетты, где играли известные артисты, а потом они открывали рот и вдруг пели голосом Герарда Васильева, или кого-нибудь подобного. Меня всегда это раздражало, потому что, несмотря на то, как прекрасно поет Герард Васильев, в самой идее этой всегда была фальшь.
В моем музыкальном кино вокал должен брать не трелями и способностью вытянуть какую-то ноту, а душевностью и энергетикой. Очень многие артисты поют гораздо сильнее некоторых эстрадных звезд. Не в том смысле, что правильнее, или, что у них вокальные данные лучше, а в смысле посыла, чувства, драйва. Поэтому я изначально понимал, что петь должны сами артисты. Так в итоге и получилось: поет Сережа Гармаш, поют Леша Горбунов, Оксана Акиньшина. Олег Янковский не поет, но он танцует – в фильме у него есть небольшой номер.
– Понятие «стиляги» сильно привязано ко времени. Тем не менее, фильм кажется очень современным. Стремились ли вы сохранить историческую точность?
– Я категорически не хотел делать исторический фильм, потому что мне кажется, что сегодня это никому не интересно. Интересно прочесть статью про 50-е годы или даже книжку, если она хорошая, но смотреть кино, в котором целенаправленно описывается та или иная эпоха, довольно скучно. Более того, я не стремился к особенной правдоподобности, в картине есть некие нарушения хронологии и примет времени. Меня интересовала история, вечная как мир: катастрофическое меньшинство не хочет жить так, как живет подавляющее большинство. Есть некая огромная страна, где живут счастливые люди, но все они одеты в серое, и все они слушают одну и ту же музыку и маршируют под одни и те же песни, следуют одним и тем же правилам. И появляется какая-то горстка людей, которые хотят быть другими: одеваться по-другому, танцевать по-другому, слушать другую музыку и быть в других отношениях. Они хотят быть свободными. Актуальность желания отличаться от толпы становится очевидна в последней сцене фильма, которую мы снимали в современной Mocкве. В качестве массовки выступали молодые люди – наши современники. Кого там только не было – неформалы всех течений, студенты, менеджеры, просто влюбленные парочки. Финал я старался сделать особенно зрелищным и ярким. Вот и пришлось нам для съемок этой сцены перекрывать Тверскую улицу. Если не ошибаюсь, такого уже давно никто не делал.
Но нельзя забывать, что для музыкального фильма далеко не любой сюжет подходит. А история стиляг мне всегда казалась на 100% музыкальной. Изначально музыкальной – она просто приспособлена для этого жанра. Ведь музыка для этих людей была не просто музыкой, а способом себя показать, выразить свою непохожесть. Они не были политиками, диссидентами, борцами с чем-то – они просто хотели быть цветными в мире серых. Я не стремился снять фильм про разоблачение советского режима, я использовал 50-е годы, как шикарную фактуру, как атмосферу. Эта эпоха находится от нас уже настолько далеко, что её можно воспринимать как сказку. Вообще, финал, наверное, и получился музыкальной сказкой для взрослых.
– Вы не скрываете, что фильм очень дорогой. Не секрет также, что жанр музыкального кино – не самый популярный у зрителей. Считаете ли вы, что подобные риски оправданны?
– Оправданны риски или нет, наверняка мы поймем после выхода фильма. Сейчас я считаю, что риски оправданны, по нескольким причинам. Во-первых, я верю в то, что снял фильм для людей. То есть фильм, который не надо расшифровывать, как ребус, он не требует особенной подготовки или невероятной душевной чуткости. Я предлагаю зрителям простой фильм и простое зрелище. Во-вторых, мне кажется, что он очень праздничный. Несмотря на то что там есть своя драматическая история, он яркий, шумный, весёлый, с большим количество юмора. В-третьих, «Стиляги» предлагают зрителям что-то новенькое.
С одной стороны, всё новое может вызывать опасения, может не понравиться людям. Есть мнение, что нужно давать зрителю только то, что он любит, потому что никому не нужно ничего нового. Но, насколько я знаю, история мирового кино, и мировых кассовых хитов в том числе, строится именно на том, что вдруг возникало нечто неожиданное, нечто другое. Другой вопрос, что нужно подготовить хорошую почву для выпуска картины. Думаю, рекламная кампания должна призывать зрителей пойти и посмотреть что-то новое, яркое и интересное. Это «что-то новое» может обернуться недостатком, потому что все новое воспринимается сложно. Но оно же является и достоинством, потому что вдруг оказывается, что это то новое, которого не хватало. Риск большой, ответственность большая, страшно очень, но поздно, фильм уже снят.
Интервью: журнал «Action!», Мария Гаврилова
