Citizen К: Валера, давайте не столько про кино, сколько про время, в котором вы это кино создаете. Помню, как меня поразил ваш сценарий к фильму «Над темной водой», то, как остро вы почувствовали характеры, воздух времени, в котором сами не жили. Сейчас вы снимаете кино про стиляг – опять 50-е… Откуда такая привязанность именно к тем годам?
Валерий Тодоровский: Фильм «Над темной водой» снимал Дима Месхиев, мой хороший товарищ. И мы с ним, конечно, некое связующее звено между временами и поколениями. Во ВГИКе мы видели Сергея Герасимова, у Димы учителем был Марлен Хуциев, на операторском факультете ходил Головня… Мы застали большой кинематограф, имели возможность наблюдать этих людей, общаться с ними, учиться. Не было ни западного кино, ни видео, ни интернета, и тем, что росло вокруг, тем мы и питались. А если сделать еще шаг назад, то я маленьким мальчиком жил в Одессе и застал поистине фантастический период, про который странным образом еще ни один киновед не написал. Я говорю про ренессанс Одесской киностудии начала 50-х. Представляете, что в один конкретный отрезок времени там находились Шукшин, Высоцкий, Хуциев… Все эти люди жили в общежитии киностудии во дворе моего дома, приходили к нам, ели борщ. Я был маленький, но все это помню – как они толкались на нашей кухне, курили, выпивали. Приезжали артисты: молодой Евстигнеев, молодой Ефремов, весь «Современник». Одесса – это был такой очень серьезный культурный центр.
– …и эта заставка с корабликом, и звон колокола – всегда обещали хорошее кино.
- А как же! Это был бренд! Мы жили тогда в «хрущёвке», где папа получил квартиру от Одесской киностудии, а за стеной жила тётя Кира – Кира Муратова… Конечно, я во всем этом вырос, и мне от той эпохи никуда не деться. Потом я приехал в Москву и здесь получил свою дозу, и встретил еще людей, которые прошли через то время. Вообще, мне иногда кажется, что я прожил сто пятьдесят тысяч эпох, поколений, катастроф, и при этом ни от одной из них у меня какого-то послевкусия, депрессии не осталось…
«Я думаю, что лет через семь-восемь рванет. Пружина разожмётся, и мир по-другому заговорит, запоет, задвигается»
– Мы проживаем первое десятилетие нового века. Какими вы ощущаете нулевые годы?
– Я сейчас очень часто испытываю приступы жуткого, просто дикого раздражения. Раньше я еще ждал, что произошедшее за эти 10, даже 15 лет должно было все-таки дать плоды. Каких-то там молодых людей – продвинутых, свободных, по-новому себя реализующих… Знаете, есть такое понятие – «обнуляться». Иногда на съемках мне второй режиссер говорит: «Ну, все, стоп. Давай сейчас обнулимся и начнем все сначала». Так вот, у меня есть ощущение, что сейчас такой затянувшийся момент обнуления. Ноль… как будто в эти нулевые вообще ничего не было.
– Я наткнулась недавно на цитату саксофониста Алексея Козлова: «У стиляг было такое отработанное бессмысленное выражение глаз. Не потому, что мы придурки. Просто если бы мы смотрели, как чувствуем, – все бы увидели, как мы их ненавидим. За этот взгляд можно было поплатиться». А каким взглядом смотрят нынешние молодые?
– Честно? Часть тex, кому 20-25, – это полная жопа… Они реально обнулились, они попали в яму, в которой вообще ничего нет. И дело для меня не в том количестве травы, которое они выкуривают за ночь, – я же видел, как мой папа и его поколение пили. Но они пили, потом брали гитару, читали стихи, говорили о важном – им водка действительно снимала какие-то барьеры. А эти… Девки заняты 24 часа в сутки просмотром журналов и кто в чем, парни – просто бухают, тупо, бессмысленно… Самый продвинутый из них – все равно предводитель толпы дебилов и олигофренов. Потому что он прочитал одну книжку в жизни, а они все – ни одной. Это реальное zero. Я не знаю, в чем их наполнение и есть ли оно вообще, у меня нет с ними ничего общего – они абсолютные растения. Но при этом есть и совершенно другие. В самый последний год я стал встречать потрясающую молодежь. Совсем молодых -15-16… Они уже пролистнули журнал «7 дней» и стали качать из Сети. И обнаружили, что там – огромный и потрясающе интересный мир. Они на животном уровне умеют этим миром пользоваться и получают все, что хотят: любую книгу, любой фильм, любой факт. И со страшной скоростью это впитывают, перерабатывают… Я слышу, как такой молодой парень говорит «Хочу следующий год пожить в Сан-Франциско». – «А почему там?» – «Ну, там круто, там Силиконовая долина, вот дадут визу – поеду. Язык знаю, работу найду, осмотрюсь…» Вот эта их внутренняя свобода и есть самое оптимистичное ядро этих нулевых лет.
– Что оставит после себя поколение нулевых? Какой фильм, какая книга последних лет перевернули вам душу?
- Ничего не перевернуло. Книги не написаны, фильмы не сняты, иногда мне кажется, что ничего не существует, и ничего не будет, и вот так все в этих нулях и останется… Я думаю, есть некий закон пружины. Сейчас пружина сжимается – чем больше все вокруг регламентируется, тем сильнее сжатие. Студенческие волнения 60-х во Франции – это был тоже результат такой пружины. Сейчас пока все тихо и хорошо. Хочешь – учись, хочешь – в комсомол вступи, если ты совсем идиот. Но это – котёл, в котором что-то нагревается. Я думаю, что лет через семь-восемь рванет. Когда пружина разожмется, когда всех зае… мертвая, нетворческая жизнь. Я не говорю, что все рухнет, я говорю про свежак, про новый виток, про то, что мир по-другому заговорит, запоет, задвигается. И вот те, кому сейчас 15-16, – это они все устроят, спровоцируют, не захотят жрать то, чем их кормят.
И тогда «Фабрику звезд» подожгут и будут танцевать на ее углях, а также на углях декораций «Дома-2», потому что «Дом-2», похоже, доживёт до того времени. Сейчас всем нравится быть пай-мальчиками и девочками, а которые не пай-мальчики – у тех свои дела, Интернет, блоги, закрытые сообщества, где они сами с собой переписываются…
– Вот вы сказали «Интернет, блоги»… Мне казалось, что вы человек крайне далёкий от этого, – разве не так?
– Да, был далёкий, но у меня есть дочь. Ей 12 лет, она приходит, включает компьютер – и как рыба в воде во всем этом… И я подхожу, она мне что-то показывает, я из-за её плеча вижу всю эту жизнь.
– Интернет еще шесть лет назад был прибежищем молодежи и технарей, а теперь на «Одноклассниках» сидят бабушки и дедушки. Какое место Сеть занимает в вашей жизни?
- Меня нет ни на «Одноклассниках», ни «В контакте», но опосредованно, через детей и окружение, я, конечно, этого касаюсь. Сеть воспринимаю как грандиозный ресурс, а еще – как гарантию того, что совсем уж в жесткие рамки меня не загнать. Это лазейка, которую хрен закроешь до конца, это дверь в мир, и в случае чего через нее можно сбежать.
– У меня есть ощущение, что этот ваш оптимизм социальный как-то искусственно сложился в нашем разговоре. И что на самом деле вы живете в состоянии внутреннего дискомфорта и постоянно ищете его причину.
- А я не боюсь этого и могу говорить, что живу в состоянии таком довольно давно. Были и моменты депрессии тяжелейшей, были и врачи. Я практически не бываю расслабленно счастлив, хотя – честно! – очень к этому стремлюсь. Но не получается. Я типаж такой… сизифовский. Все время ищу себе какой-нибудь камень: никто меня не заставляет, а я выбираю на обочине, потяжелее и погрязнее. Кроме того, опять к вопросу о сжатой пружине, я постоянно ощущаю какую-то
спертость. Утром просыпаюсь и чувствую, что мне чего-то не хватает, и в этой спертости проходят годы, и я уже хочу, чтобы это лопнуло, чтобы произошло. Это как перед операцией, когда «ну уже давайте, режьте наконец!»
- И все-таки, вы бываете счастливы?
- Если говорить про мгновения – они, конечно, есть. Только на съёмках. Но не в обычном рабочем процессе, а в каких-то экстремальных ситуациях. Когда назад нельзя, остановить нельзя, повернуть нельзя, в этот момент ты, как ни странно, абсолютно свободен и счастлив! Но это окно, оно – раз! – и тут же закрывается обратно…
– Чувство такой абсолютной свободы – оно всегда связано только с работой?
- Да, да, безусловно. Вот зэки говорят, что если три дня не спать и, к примеру, ворочать мешки, то наступает состояние абсолютного счастья. Организм говорит: «Всё». И нервная система говорит: «Всё». И наступает вот такой полет – когда ты никому не должен и ничего не в состоянии изменить. Я долгие годы обожал ездить на поездах. Мне все говорили: «Зачем, можно же до Питера за час долететь». А я – нет; я любил на поездах. И однажды понял, что меня привлекает: эта заданность, протяженность, это время, когда ты фактически не можешь ничего. Когда ты уже уехал и еще не приехал… Можно умыться-побриться, вьпить пива, купить тараньку на станции, но глобально нельзя ничего поменять. Здесь есть еще одно – и это самое главное. В такие моменты что-то внутреннее выходит на передний план, и ты начинаешь жить инстинктами, переходишь из системы радио в систему просто – существования. И в этом иногда счастье – быть тем, кто ты на самом деле, не соответствовать ничьим запросам.
«Я бы мог жить в очень разных местах, где мне было бы, что делать каждый день»
– Про соответствие запросам: стало общим местом говорить, что вы не посещаете тусовок, обходитесь без трендсеттеров. Вообще, вам важно, что о вас говорят? Вы смотрите на этикетки, когда одеваетесь, когда курите, когда пьёте?
- Я прошел через это, и были моменты в жизни, когда мне это было важно. Сейчас – всё. Забил. Я пью водку, виски, коньяк, вино тоже пью – я распробовал, но любителем не стал. Вообще же именно в этом смысле я внутренне абсолютно свободен. У меня нет ни малейшего ощущения того, что я своим внешним обликом, одеждой, товарами, которые я потребляю, должен соответствовать чьим-то ожиданиям. У меня есть три, нет, пять магазинов одежды в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, где я могу купить все, что мне нравится. Вот на мне сейчас джинсы Replay – и рубашка Banana Republic – это мое, и все. Я приеду туда, с удовольствием пойду и за два часа куплю все, что мне нужно на год. А потом выпью кофе в «Старбаксе». Раньше можно было еще там сесть и покурить на лавочке… Сейчас уже нельзя даже на лавочке.
– Вы бы хотели, могли бы там жить?
- Мог бы. В принципе, я бы мог жить в очень разных местах, где мне было бы что делать каждый день.
– Если говорить о культурных предпочтениях, о каком-то эмоциональном притяжении – это Америка или Европа?
– Америка, сто процентов. Думаю, что это связано с американским кино, с музыкой – все-таки я с детства слушал Рея Чарльза, а не Джо Дассена. Так получилось – джаз, блюз. Вот я в Америке захожу в магазин, где тетки меряют юбки, и там играет группа Commitments. И мне от этого хорошо, это моя музыка, я под нее притоптываю. Мне это нравится, как нравится язык – язык фильмов и песен, которые я люблю. Плюс, конечно, общая атмосфера. В Европе я зажат, я турист, человек, которому разрешили приехать, посмотреть, в редком случае – потрогать, но с постоянным намеком на то, что пора и честь знать. А Америка негерметична, она формируется и будет формироваться еще лет сто, и поэтому там есть ощущение такого здорового раздрая. И того, что есть еще какие-то белые пятна неосвоенные, которые тебе позволяют чувствовать себя первооткрывателем. Я в этом смысле бесспорный адепт Америки – не потому, что хочу туда уехать, а просто выбирая между Старым Светом и Новым, я отдаю предпочтение Новому. Нью-Йорк Вуди Аллена, Лос-Анджелес с Голливудом, с пальмами, с Санта-Моникой, с Венисбич – это мое. Моей первой заграницей была Америка, и эти впечатления – они как первая любовь. В ту поездку было очень мало денег, и я ездил из города в город на автобусах, на серых «грейхаундах» – с весёлыми неграми, с толстыми мексиканками и их детьми, потом сидел на всех этих станциях перекладных…
Да, конечно, я мог бы там жить.
– Давайте подводить итог. Чего вы больше всего боитесь и от чего вам в эти вот наши нулевые годы хорошо?
- Ничего себе вопрос! Из вещей, которые вызывают у меня инфернальный ужас, я бы сказал о том, что для себя называю словом «вытеснение». Это когда самозащитный механизм вытеснения реальности становится тотальным и по мне – грозящим мировой катастрофой. Это нежелание людей, которых я вижу вокруг, вообще что-нибудь понимать про себя и про свою жизнь. Я вижу это вытеснение везде. Я его вижу в телевизоре, и как раз люди, которые работают в телевизоре, это вытеснение производят и упаковывают. Я слышу его по радио, когда каждый третий, который звонит, говорит: «Зачем вы нам это все рассказываете, скажите уже что-то хорошее». Ему говорят: «Слушай, мы же тебе про то, что у тебя в доме бомба!» А он говорит: «Но я хочу заказать песню». А ему говорят: «Мы же сейчас про проблему! У тебя дома скоро все взорвется!» А тот: «А все-таки вот можно мне Диму Билана поставить, мою любимую…» Он не хочет вообще ничего об этом знать. И это – мой реальный личный страх.
- И тем не менее, есть сегодня что-то, что вас по-настоящему радует?
- Для меня, как и для очень многих людей, радость бывает двух видов. Первое – это какие-то простые вещи, вот когда на меня прыгает моя собака, ребенок растет или там куст расцвел. Вот я его посадил, прошел год, все было в грязи и навозе, а потом раз – и расцвело. Это одна эмоция. А вторая, безусловно, очень позитивная – это знание, что я живу в такое время, когда у меня вообще нет ощущения невозможного. В профессии ли, в личной жизни ли – нет барьеров, ограничителей. Сегодня на первом плане – замысел, идея, а инструментарий есть практически любой… Придумай, захоти – сделать можно все. Ну то есть вообще все! И мы в каком-то смысле первое поколение, которое может это оценить, потому что нам есть с чем сравнивать.
– Вернемся к проекту «Буги на костях». Мне понятно, почему я посмотрю этот фильм, и те, кому 50, посмотрят. А вот те, кому 20, кто по статистике и есть зрительское ядро, – они-то почему захотят пойти на ваше кино?
- Потому что это попытка – посмотрим, насколько удачная, – сделать фильм-праздник. Сделать яркое кино, цветное – не в смысле пленки, а по настроению, по эмоциям. Это не про историю, не про эпоху, а это рассказ о том, что любой молодой человек должен испытать. Это любовь, это секс, это свобода, это праздник, это – отрыв башки. Это кино про людей, которые себе оторвали башку. Нынешние молодые еще не оторвали, им это только предстоит, а я им расскажу про тех, кто пустился во все тяжкие. Это фильм про тех, кто снял себя с цепи и сказал: «А вот теперь нам плевать, что будет».
Интервью журналу «Citizen К.», Ольга Ципенюк
