Стиляги не были ни скрытой сектой, ни тайным обществом. Наоборот, своим видом они подчеркивали свою непохожесть на других, стремясь выделиться из серой толпы «нормальных» советских граждан. Поэтому они старались появляться в самых людных местах, в центре города. В каждом крупном городе появился стиляжный «променад», по которому модные парни и девушки прогуливались, показывая себя друг другу и вызывая отвращение и удивление у обычной публики. Этот променад назывался «Бродом» – сокращенно от «Бродвей», называния знаменитой нью-йоркской улицы. Дополнительная игра слов была и в том, что русское слово «брод» (переход по дну через реку) тоже намекало на возможную опасность, необходимость поиска надежного пути поперек течения.
По Бродам стиляги не гуляли – «хиляли», совершали «хил». Шествовали своей особой манерной походкой – развинченной, раскачивающейся. Брод – это была их сцена. Их вечерний клуб. Их подиум. Это были мирные демонстрации самих себя. Мимолетные дефиле обновок.
Важно было не только встретиться с друзьями, но и показать свой костюм, успеть заметить, что носят другие. Бессловесный – на уровне одежды – контакт мог происходить даже между незнакомцами, угадавшими друг в друге принадлежность к «стильным».
Помимо простого фланирования и бесед, в ходу были развлечения, которые сейчас, вероятно, назвали бы «хэппенингами пятидесятых».
Алексей Козлов:
Шел по «Бродвею», скажем, какой-нибудь чинный старичок с авоськой. Несколько молодых людей пристраивались к нему сзади, как бы образуя движущуюся очередь. Сразу же к ним присоединялись все новые и новые шутники и очередь превращалась в длиннейшую колонну, идущую за ничего не подозревающим старичком. Если он останавливался у витрины, все останавливались тоже, он шел дальше – движение колонны возобновлялось. Иногда по реакции встречных прохожих он догадывался, что что-то не так, начинал ругаться, пытаясь разогнать «очередь». Но все ее участники стояли молча, абсолютно не реагируя на крики, и как только он пытался идти дальше и оторваться от колонны, она как тень следовала за ним. Иногда, когда объект издевки скандалил слишком громко, вмешивалась милиция, «очередь» разбегалась, но обычно никого в отделение не забирали, так как шутка была достаточно невинной.
«Мой адрес – не дом, и не улица, мой адрес – Советский Союз»
Артемий Троицкий:
Трудно представить себе степень одиночества стиляг, живи они в маленьких или даже средних городках. Поэтому, собственно, их там и не было. Помимо Москвы вся эта «плесень» завелась только в Ленинграде и нескольких городах с недавним «западным» прошлым – Таллинне, Риге, Львове. Но никакого сообщества, да и просто мало-мальски тесных связей между стилягами разных городов не существовало. Поэтому даже манера одеваться была довольно разной: скажем, рижские стиляги, оккупировавшие приморский ресторан «Лидо», одевались не в пиджаки, а в спортивные, на молнии, куртки с большими накладными плечами и кепки с длинным козырьком… Страсть к музыке и танцам, однако, разделялась всеми «стильными» в равной степени.
На самом деле стиляги появились не только в Москве, Ленинграде, и «городах с недавним западным прошлым», но и во многих других крупных городах – хотя до каких-то из них волна докатилась несколько позже. В каждом из городов была своя специфика, но было немало и общего. И разумеется, «хил по Броду» был непременным атрибутом – вне зависимости от географии.
В Питере Бродом была часть Невского проспекта, от площади Восстания до Садовой улицы. В Баку – Торговая улица. В Севастополе – Приморский бульвар. В Алма-Ате – улица Калинина, теперь Кабанбай батыра. В Харькове – Сумская. В Ташкенте – улица Карла Маркса (сейчас Сайёлгох).
Прошвырнемся по Бродам?
Попробуем совершить небольшую экскурсию по местам обитания стиляг в разных городах, руководствуясь воспоминаниями очевидцев.
Москва
Брод в Москве – часть улицы Горького, Тверской. На другой стороне, где Центральный телеграф – обычные прохожие. А здесь каждый вечер – туда-сюда, вернее, вверх-вниз неспешно прогуливались главные стиляги страны.
Алексей Козлов:
«Бродвеем» называлась часть левой стороны улицы Горького, если идти от памятника Пушкину до самого низа. Здесь каждый вечер, часов с восьми до одиннадцати, двигались навстречу два потока людей, рассматривавших друг друга. Дойдя до крайней точки, поток разворачивался и шел в обратном направлении, и так по несколько раз за вечер. Противоположная сторона улицы, не считавшаяся «Бродвеем», была практически пуста, если не считать обычных прохожих. Фактически, здесь был постоянно действовавший уличный клуб, игравший очень важную роль в жизни Москвы.
Историческая достопримечательность московского Брода – кафе «Коктейль-Холл», «Кок». Само это слово звучало как магнит, как позывной для ребят с коками на голове.
Алексей Козлов:
Это место было главной достопримечательностью «Бродвея», его символом. «Кок» находился в доме напротив по диагонали от Телеграфа. Рядом с ним был популярный в Москве парфюмерный магазин «ТЭЖЭ» и магазин «СЫРЫ». Попасть в коктейль-холл было делом непростым. Открывался он, по-моему, в восемь вечера и работал до пяти утра, а вход прекращался в три часа утра. Очередь занималась заранее, запускалась первая партия, а не попавшие оставались стоять, ожидая, когда освободятся места. Но происходило это нескоро, и довольно длинная очередь постоянно стояла вдоль стены этого здания часами. Первое время я тоже попадал туда как все, отстояв в очереди. Но позже, став завсегдатаем, познакомившись со швейцаром и в какой-то степени обнаглев, я мог войти в «Кок» в любой момент, используя простой прием, который почему-то был недоступен большинству простых посетителей. Я подходил к тяжелой застекленной двери, за которой стоял швейцар, и прислонял ладонь со сложенной трехрублевой бумажкой к стеклу так, чтобы очередь ее не видела, а швейцар видел. Он сразу же подходил и открывал дверь, впуская меня с друзьями и отвечая на робкое негодование очереди элементарным объяснением, что у нас заказаны места. Ну, а мы попадали в рай, в узкое длинное заведение в два этажа с галереей и винтовой лестницей. На первом этаже было немного столиков, а главное пространство занимал бар с высокими вертящимися стульчиками, с круглыми подставками для ног.
Меню «Коктейль-Холла» не имело ничего общего с традиционным ассортиментом советских распивочных, да и какой-нибудь дорогой ресторан, где окормлялись партийные «шишки», вполне мог бы ему позавидовать.
Алексей Козлов:
Меню в «Коке» было в виде объемистой книги в несколько страниц, состояло оно из нескольких разделов и поражало воображение количеством и разнообразием предлагаемых напитков … Для начала принимался коктейль «Маяк», состоявший из двух слоев: внизу изумрудного цвета шартрез, над ним слой прозрачного спирта, а между ним плавал очищенный от пленки цельный яичный желток. Все это выпивалось одним махом, спирт смешивался во рту с шартрезом, а желток, проглатываемый вслед за этой смесью, служил закуской да и смазкой для горла. Во всяком случае мы это так себе представляли.
Коктейли … носили какие-то иностранные экзотические названия, типа «кларет-коблер», их было огромное количество и, главное, они все чем-то отличались друг от друга. Помимо этих разделов в меню были еще такие как «Флиппы» и «Глинтвейны». Насколько я могу судить, флиппы представляли собой коктейли на основе смеси таких составляющих как сбитый белок и спирт с сахаром. Это была такая взвесь типа кашицы белесого цвета, непрозрачная, с хлопьями белка, довольно сытная. Глинтвейны подавались в бокалах, в виде подогретого крепленого вина, с добавленными специями типа корицы, с фруктами. Закусок никаких в коктейль-холле не было, кроме орехов. Это был или миндаль или земляной орех, причем их жарили либо с солью, либо с сахаром.
… был один сорт коктейля, который приготавливался исключительно за стойкой, для избранных и довольно редко, так как его приготовление требовало особого мастерства и отнимало уйму времени. Это был коктейль «Карнавал». Он изготавливался в специальном высоком и узком бокале и состоял из многих разноцветных слоев, подбиравшихся согласно удельному весу разных напитков. Главное в процессе его приготовления было не смешать слои, а сделать так, чтобы они смотрелись абсолютно раздельно, как полоски на самодельном ноже – «финке». Когда коктейль был готов, начиналось особое удовольствие по его выпиванию, а скорее – высасыванию по отдельности разных слоев через соломинку. Нужно было только подвести на глаз нижний кончик соломинки к выбранному слою, и, зафиксировав положение, потянуть содержимое слоя в себя. Так чередовался приятный, сладкий вкус вишневой или облепиховой наливки с резким ароматом «Абрикотина» или «Кристалла».
В этом смысле «Коктейль-Холл» предоставлял широкие возможности вести светскую, разгульную жизнь, не особенно напиваясь и не тратя больших денег, а цены в «Коктейль-Холле» были настолько низкими, что его могли посещать даже школьники на сэкономленные от родительских подачек деньги.
Композитор Юрий Саульский:
Коктейли ведь, как и грузовики «студебеккер» или джипы (в России их именовали «виллисами»), пришли из Соединенных Штатов… Вместе с американским сгущенным молоком и свиной тушенкой, прозванными «второй фронт»… Это, безусловно, был некий символ Америки -далекой и загадочной страны, родины джаза.
В «Коктейль-холле» собиралась аудитория довольно пестрая, а порой и странная. Тут бывало много иностранцев – журналистов, дипломатов. Собиралась здесь и тогдашняя «золотая молодежь» – слово «плейбой» было еще совершенно неизвестным, слово «стиляга» появилось позже. Это были тогдашние модники – прически с пробором, пестрые длинные широкие галстуки, пиджаки с увеличенными плечами, брюки-дудочки, ботинки на толстой каучуковой подошве («на манной каше») … Все они любили джаз (по меньшей мере, делали вид, что любили). А поскольку именно в это время все западное – и в первую очередь американское – стало предаваться анафеме, «холодная война» набирала обороты – в посещении «Коктейль-холла» появился оттенок некоего диссидентства, несогласия с существующими порядками. Да, молодые модники увлекались джазом. Больше за ними ничего «антисоветского», правда, не замечалось.
Было модным, например, изображать из себя иностранцев, не говорящих по-русски. Саксофонист Леня Геллер, в ансамбле которого я впервые заиграл на аккордеоне в 1945 году, знал по-английски всего несколько слов. Но когда он шел с приятелями по «Бродвею» (Тверской), то говорил – да так, чтобы все слышали: «Ноу, ит из». И все. Больше ничего! Он и не знал ничего… Зато был в шикарном американском костюме, волосы набриолинены, модный галстук.
Центром танцевальной жизни был «Шестигранник» – танцплощадка в ЦПКиО им Горького.
Актер Александр Збруев:
Шестигранник – место легендарное, там собирались и стиляги, и бандиты, и вообще все, потому что это было единственным местом, где можно было потанцевать.
Впрочем, хотя там и можно было воспользоваться редчайшей возможностью услышать не заунывные идеологические верные вальсы, а музыку, под которую можно было показать настоящий «атомный стиль», то за это удовольствие легко было поплатиться.
Писатель и сценарист Эдуард Хруцкий:
Мы ездили туда, хотя в «Шестиграннике» тоже приходилось драться с местной шпаной, которую чья-то твердая рука направляла на борьбу со стилягами. Что любопытно: когда появлялась милиция, забирали только нас.
Юрий Саульский:
…Туда приходила своя достаточно интеллигентная публика. Среди постоянных посетителей был, например, Слава Котеночкин, будущая звезда мультипликационного кино, режиссер Михаил Калик («Человек идет за солнцем»), поэт Григорий Поженян (позже судьба свела нас в работе над зонгами к спектаклю «Глазами клоуна» по Генриху Беллю), художник Виктор Щапов, чья жена (Наталья Медведева) стала потом женой Эдуарда Лимонова…
Сегодня я отчетливо вижу, что «Шестигранник» был грандиозным социальным и психологическим клапаном: туда шли, как за глотком воздуха, за царившим в этом месте духом свободы. «Шестигранник», как и «Коктейль-холл», – это не только напитки, танцы, музыка, но и образ мышления, образ жизни.
С наступлением зимы танцы на открытых площадках сменялись катанием на коньках. Здесь тоже находилось место и время для демонстрации стиля:
Алексей Козлов:
Зимой самым главным местом был каток «Динамо». Именно этот каток, потому что там играл джаз. Я даже записался в какую-то спортивную секцию – только для того, чтобы иметь пропуск на каток. Мы выезжали при полном параде, как на танцы, – в костюмах и галстуках, только брюки иногда заправляли в красивые шерстяные носки. И с непокрытой головой. Удивительно, какие закаленные ребята! У нас были высокие самодельные коньки, и когда все катались по кругу в одном направлении, мы ехали против течения, лавируя между парами в теплых костюмах и шапочках…
Ленинград
Вполне естественно, что местом встреч и прогулок стиляг стал Невский, вернее, его небольшая часть от Пассажа до Литейного. Полуофициальным местом тусовок были «Зеркала» – зеркальные витрины на углу Невского и Литейного. Там назначались свидания, туда обычно отправлялись вечерами, чтобы приятно провести время в кругу друзей. Обычно после встречи у «Зеркал» отправлялись на такси в ресторан. И то, и другое тогда стоило недорого, но считалось элементами буржуазной культуры. Любили стиляги также магазин «Советское Шампанское» на Садовой (так называемое «США»), парикмахерскую на Желябова, где великолепно стригли коки, и площадку у «Европейской» – именно там была самая известная в городе тусовка фарцовщиков, где легко можно было купить стильную вещь.
Василий Аксенов:
Клочки музыки, обрывки информации создавали золотое свечение ауры, поднимавшейся над горизонтом на закате, над недоступным и таким желанным Западом и над самым западным Западом, над Америкой. Одежда из Америки фетишизировалась. По Невскому проспекту в Ленинграде ходила толпа стиляг. Дергая конечностями (так, им казалось, должны были вести себя американцы на Бродвее; кстати, и Невский проспект они называли «Бродом»), они пели: «Я девушку встретил прекрасней зари, зовут ее Пегги Ли!» …
Ленинград в этом западничестве в те времена был впереди. Система его каналов выводила на большую воду. Распространился тип ленинградского всезнайки, у которого вы могли получить информацию по любому «американскому» вопросу, начиная от всех ранних советских и позднее запрещенных публикаций Дос Пассоса и Хемингуэя и кончая последним концертом Диззи Гиллеспи, который состоялся в Гринвич-Виллидж, в клубе «Половинная нота» в прошлую субботу… нет, вру, старичок, это было в пятницу, а в субботу-то там играл Чарли «Берд» Паркер, там был тогда сильный дождь… вообрази себе дождь в Гринвич-Виллидж, старичок… уссаться ведь можно, правда?»
Ленинградские стиляги претендовали – сейчас сложно оценить, насколько правомерно – на особую осведомленность о западной жизни и культуре. При этом среди них было меньше «золотой молодежи», детей дипломатов и «выездных», и потому от московских своих «коллег» они отличались как большей скромностью «прикида», так и, пожалуй, изобретательностью в способах им обзавестись.
Лондонский бизнесмен Александр Шлепянов.
Ленинград был беднее. И поэтому все носило немножко самодеятельный характер. Достаточно было одной какой-то детали, чтобы ты уже стал стилягой. Узкие брюки, или там юбка с разрезами, или прическа «венчик мира» у девушек. Но поскольку голь на выдумки хитра, то довольно быстро нашли всякие способы добывать шмотки. Появились патрули первые, на пути финнов от Выборга до Ленинграда, давались мощные взятки шоферам в виде бутылки водки, и они, шофера автобусов, останавливались в специально оговоренных местах. И там происходило раздевание финнов, уже в обмен на водку.
На Невском практиковал сапожник, который ставил на скороходовские ботинки толстый белый накат, слегка напоминающий каучук. Стиляге полагалось носить галстук с тропическим пейзажем (пальмы, обезьяны). Широкий пиджак должен был слегка свисать с мальчишеских плеч. Чешская велюровая шляпа была мечтой. В выборе причесок допускалось разнообразие, но искусно выполненный кок главенствовал.
Олег Яцкевич:
Был такой стиляга Жора Фридман – саксофонист. Он иногда выходил на прогулку со своей подругой-блондинкой, парой друзей и чинно шествовал по «Бродвею». У него имелся полный набор стиляжных элементов – галстук, шляпа и туфли. Но таких модных стиляг в городе было раз-два и обчелся.
Танцы регламентировались очень строго – и попасть туда, где можно было по-настоящему потанцевать, было сложнейшей и даже рискованной авантюрой.
Олег Яцкевич:
Были еще «ночники», где собирались в том числе и стиляги. Это уже покруче, таинственно все. В актовых залах школ – двести шестая на Фонтанке была очень известна этими «ночниками». Туда приезжал оркестр. Саксофонист Кондат, бывший утесовский. Он уже пожилой дядька тогда был, халтурил. Тромбонист Давид, который внешне – как две капли воды похож на Гленна Миллера, только, может быть, росточка меньше. Коля Носов – трубач. И так далее, и так далее. И они приходили, и попасть на этот ночник было – как на прием к Путину. Это было почти нелегально. Я точно не знаю, почему возникали эти «ночники», причем не только в школах. В кинотеатре «Художественный» – как сейчас помню. Их называли «ночники». На самом деле они кончались в час или в два, но все равно не в семь начинались, а в десять. Ну и там, конечно, была гуляй-нога.
«Мраморный» – это танцевальный зал ДК имени С. М. Кирова. Он состоял из трех частей, условно разделенных колоннами. В центральной части собирался молодняк общегородской – из любого района. Здесь же сидел эстрадный оркестр, который мог исполнить, если бы разрешили, любой фокстрот или танго, но … Но па-де-катр, па-д-эспань, краковяк и полька главенствовали в программе. Левая часть зала «принадлежала» курсантам, в основном, морским. А в правом зале собирался Васильевский остров. Самая шпана была там. Тут надо было разбираться, чтобы морду не набили, если ты не ту девушку взял.
Впрочем, «кто хочет – ищет способы». И ленинградские стиляги, невзирая на всю суровость окружающей действительности, находили возможность «сделать себе красиво».
Поэт Евгений Рейн:
В Ленинграде в ресторанах играли несколько «живых» джазовых оркестров. Вообще в 50-е ресторанная жизнь кипела. Бурное ресторанное веселье – несколько истерическое – это наследие сталинской эпохи. В Ленинграде существовало огромное количество так называемых «точек». Шашлычные, буфеты, забегаловки закрывались поздно, были даже ночные заведения. Рестораны работали до часу ночи, и там сидела всякая модная публика.
Участок Невского проспекта от угла Садовой до Московского вокзала, где располагались кинотеатры «Аврора», «Октябрь», «Титан», «Художественный», молодежь называла тогда «Брод» или «Бродвей». С семи вечера начиналось всеобщее фланирование по «Броду». Там как раз прогуливалась фарца, демонстрируя наряды. Можно было купить одежду прямо с фарцовщика или просто с ним договориться.
Баку
В Баку процветал свой модный стиль – город-порт cо времен нобелевских концессий традиционно отличался космополитизмом. К продукции местных одежных цехов настоящие знатоки относились с презрением. Во время прогулки по Торговой улице модники демонстрировали суперские наряды, купленные отнюдь не в «Березках», а прямо у западных туристов. Главным критерием успеха было не отличаться от иностранцев, для этого стиляга даже вырабатывал специальный «отвлеченный» взгляд.
Маргинальное положение Баку вдали от бдительного ока столичной цензуры позволяло проводить неслыханные по размаху фестивали «Золотая осень», куда съезжались отовсюду талантливые музыканты. В городе было множество вокально-инструментальных ансамблей. Южный воздух, казалось, был насыщен джазовыми мелодиями.
Игорь Абросимов:
…Впрочем, стиляг в Баку было не так уж много, но они всегда и везде бросались в глаза. Самым известным из бакинских стиляг считался «лабух», то есть музыкант, Владимирский, который учился в консерватории и подрабатывал ударником в ресторанных оркестрах. О нем появился даже зубодробительный фельетон в одной из местных газет. Летом бакинские стиляги и их ярко раскрашенные подруги гуляли по бульвару, а в холодное время года прохаживались по Торговой. Сюда в холодное время года перемещалась с бульвара вся праздношатающаяся молодежь. На бульваре бакинцы начинали появляться лишь в апреле-мае. Поэтому зимой там было безлюдно, неуютно и неинтересно.
Самара
Владимир Лебедев:
Стиляжничество как явление появилось сначала в столичных городах – Москве, Ленинграде, Киеве, а оттуда постепенно стало перетекать в провинцию. В Самаре оно начало проявляться где-то в конце 1954 года.
Главными тусовочными местами самарских стиляг были улица Куйбышевская, именуемая на их сленге Бродом, а по уик-эндам – клуб им. Дзержинского («Дзерж»). А вот Струковский сад стиляги почему-то недолюбливали и полупрезрительно именовали его «огородом». («А что, чуваки, не кинуть ли нам сегодня кости в огород?»).
На Броде эта публика собиралась на пятачке около нынешнего гастронома «Утес», где они стояли мелкими группками, вальяжно облокотясь на перила ограждений. А потом такими же группками, этакой шарнирной походочкой фланировали по Броду, мурлыкая под нос джазовые мелодии. При этом бросали недвусмысленные взоры на прогуливавшихся тут же барышень. Сексуальная революция намечалась не только в Америке…
Поскольку спрос всегда рождает предложение, то примерно в этот же период на Броде появились дамские неформальные объединения, имевшие даже свои наименования – «ДТО» и «Голубая дивизия». Первая аббревиатура обозначала стайку юных жриц любви, предававшихся ей добровольно и безвозмездно. Это были студенточки, выпускницы техникумов, старшеклассницы. Девочки были без особых комплексов и охотно откликались на предложения мило провести время где-нибудь «на хате» или просто на лоне природы. «Голубая дивизия» состояла из барышень повзрослей, которые предлагали свои услуги за плату. Тариф был невысок, эквивалентен стоимости одной пары капроновых чулок или легкого ужина в ресторане. Из-за хронического безденежья они реже пользовались спросом у стиляг. Хотя именно с их помощью многие прошли «курс молодого бойца».
Вот такая пестрая масса постоянно тусовалась на Броде и в Дзержинке, где, кстати, всегда играли лучшие джазы Самары.
Поскольку явление было молодежным, то и борьбу с ним поручили нашему доблестному комсомолу. Редкий номер «Волжского комсомольца» тех времен выходил без карикатуры на стилягу, без обличительного фотоснимка или фельетона. Главный штаб борьбы с «антинародным явлением» располагался в горкоме ВЛКСМ, т.е. в самом центре Брода, и имел свой постоянный филиал в Дзержинке. Борьбу вели «по-совковому»: грубо, примитивно и топорно. Отлавливали на Броде или на танцах несколько типичных представителей, затаскивали в штаб и, пользуясь силовым преимуществом, – распарывали по швам узенькие брючишки, обрезали или отнимали красивые галстуки, выстригали часть прически на голове. Пытавшихся сопротивляться избивали.
«Мы уже были чуть-чуть свободнее…»
Жизнь тех, кто отваживался на виду у всех танцевать «стилем», слишком броско одеваться, быть иначе постриженным, говорить и даже ходить как-то необычно – нельзя было назвать простой и беззаботной. Хотя у стиляг были не только ненавистники – среди сверстников находились и те, кто им завидовал и втайне мечтал вести такую же жизнь. Но большинство все же смотрело на разноцветную «плесень» с озлобленностью, за которой легко угадывалась та же зависть. О стилягах ходили мифы, в которых их «сладкая жизнь» сильно приукрашивалась – и это было не последней причиной враждебности, которую они вызывали у «честных трудящихся». И все же было нечто, что заставляло довольно разных молодых людей во множестве советских городов «давить стиль», не оглядываясь на грозящие отовсюду неприятности.
Марк Розовский:
На самом деле, это был такой бунт против серости, сталинщины – в одежде, поведении, общении. Но интересно не просто движение стиляг, интересны его взаимоотношения со временем, потому что само движение действительно несколько идиотическое. Оно не было проявлением духовной культуры, оно назрело в обществе, которое уже не могло находиться в закованном состоянии. Стиляги были прорывом – не к свободе, нет, но хотя бы к осознанию того, что где-то эта свобода есть! Мы были оболтусами, дураками, конечно, но мы уже были чуть-чуть свободнее, чем наши родители, пережившие трагедию того времени.
