Низкопоклонник пошлой моды
И нравов чуждых подражатель,
Глашатель западной, «свободы»
Еще немного и… предатель.
При всей аполитичности стиляг это явление было своего рода внутренней эмиграцией. Открытым бегством из советской серости и единообразия и одновременно – стихийным вызовом им. Стиляги были советскими западниками. Все свое вдохновение черпали оттуда. Сначала из довоенных образцов западной культуры. Потом – из современной им жизни по ту сторону «железного занавеса», обрывки информации о которой чудом просачивались в СССР.
Настолько привлекавшая стиляг Америка была для государственной пропаганды олицетворением всего самого отвратительного, чуждого и аморального. С помощью образа коварного внешнего врага легче насаждать авторитаризм и укреплять свою власть. И стиляги, поддавшиеся «тлетворному влиянию буржуазной культуры», заняли свое место в стане внутренних врагов.
Они оказались удобной мишенью для Советской власти. Поэтому ее ответ на безобидные проявления эстетического инакомыслия был явно непропорциональным применением силы.
Власть не ограничивалась натравливанием общества на «идейных отщепенцев». Существует версия, что в позднесталинские годы готовились показательные процессы над стилягами: во-первых, ради того, чтобы побороть проблески инакомыслия, во-вторых – в качестве очередного удара по высшему партийному руководству. Именно тогда был опубликован фельетон «Папина победа» о «золотой молодежи» – детях высокопоставленных функционеров. Но готовящимся масштабным репрессиям помешала смерть вождя в 1953 году. Ни ссылок самих стиляг, ни арестов их родителей не было. Осмеянная в фельетонах «плесень» не сгинула в застенках. Но и пострадала немало.
«Безродные космополиты»
Первые советские стиляги имели неосторожность заявить о себе в начале «холодной войны» и в самый разгар кампании по борьбе с «безродными космополитами». Несмотря на удивление, как же стиляги могли решиться на вызов в такое опасное время, парадокса в этом явлении нет. Все объясняется тупостью государственной идеологии, которая не давала парням и девушкам получать то, что они хотели, и они находили это в западном, «враждебном» мире.
Началом кампании по борьбе с космополитами считается принятое в августе 1946 года постановление ЦК КПСС о журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором обличались «произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада».
В рамках «борьбы с космополитизмом» всячески подчеркивалось превосходство «прогрессивной» советской культуры и искусства над «буржуазным», «упадническим» и «загнивающим». Первый заместитель начальника Управления пропаганды и агитации Дмитрий Шепилов писал в своих статьях, что «теперь не может идти речь ни о какой цивилизации без русского языка, без науки и культуры народов Советской страны». Он же утверждал, что «капиталистический мир уже давно миновал свой зенит и судорожно катится вниз», «советский строй в сто крат выше и лучше любого буржуазного строя», а «странам буржуазных демократий, по своему политическому строю отставшим от СССР на целую историческую эпоху, придется догонять первую страну подлинного народовластия».
Понятие «безродный космополит» вошло в обиход в январе 1948 года, прозвучав в выступлении Жданова на совещании деятелей советской музыки в ЦК КПСС. Жданов заявил: «Интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину означает… потерять своё лицо, стать безродным космополитом».
Начиная с этого времени и практически до начала хрущевской «оттепели» все западное искусство, не вписывающееся в каноны «социалистического реализма», объявлялось вражеским, а все поклонники или хотя бы интересующиеся моментально брались на заметку.
Залпы по диссидентам стиля производились из всех видов идеологического оружия. Разоблачительные статьи и фельетоны в прессе, начало которым было положено в 1949 году публикацией в журнале «Крокодил». Карикатуры в газетах и журналах. Антистиляжные плакаты. Городская наглядная агитация – «Окна сатиры» – стенды, в которых вывешивались фотографии стиляг. Сатирические киножурналы. Нелицеприятные кинообразы. Музыкальные пародии. Даже сатирические фарфоровые статуэтки.
«Боевой карандаш»
Комсомольские папарацци караулили стиляг «на местах преступления»: танцплощадках или улицах, где они любили собираться. Затем снимки, снабженные ядовитыми подписями, появлялись на стендах в городе или стенах вузов. Ни одно уважающее себя издание не обходилось без карикатур на стиляг, часто нарисованных действительно очень талантливо.
В своем стремлении обличить «разлагающихся элементов» журналисты не останавливались даже перед откровенной клеветой. Особенно страдали девушки – однажды попав под горячее перо борцов за нравственность, они расплачивались сломанными судьбами. Бывший ленинградский стиляга Олег Яцкевич вспоминает, что тоже стал героем возмутительной статьи в газете «Смена». В фельетоне «Прожигатель жизни» он был изображен настоящим исчадием ада и половым разбойником. «Единственная правдивая фраза в статье была первая: „Ему еще нет двадцати лет”», – рассказывает Яцкевич.
Объектом насмешек и оскорблений становилось все, что любили стиляги. Виктор Лебедев вспоминает: «За любовь к этой музыке и к Западу о нашей компании, в которой было человек семь, был фельетон „Сорняк”, и прототипом „Сорняка»» выбрали меня. Я был жутко худой, и прозвище у меня было «Циркуль». И нарисовали столб на углу Невского и Литейного, и меня – обвивающим этот столб: как образец мерзкого такого стиляги, низкопоклонника перед Западом. А главным персонажем был Юра Надсон. Он был пасынок композитора Ивана Дзержинского. А потом, по иронии судьбы, он стал полковником милиции – после окончания юридического факультета университета. И поговорка эта – «Сегодня он любит джаз, а завтра родину продаст» – относилась ко мне».
Анатолий Кальварский рассказывает: «Мне нравилось носить узкие брюки, за что меня протаскивали во всяких стенгазетах школьных и в музыкальном училище. Я помню одну из карикатур на меня: в узких брюках, в ботинках на толстой подошве – у меня действительно были такие ботинки на толстой подошве, – и в одно ухо у меня влетал «Голос Америки», а в другое влетал «БиБиСи». Вот это было опасно. Но, слава богу, корзину готовить не пришлось».
Впрочем, действия властей зачастую приводили к реакциям, диаметрально противоположным тем, на которые рассчитывали критики. Возможно, многие поклонники «попугайского стиля» довольно скоро изменили бы образ жизни – повзрослев или просто переключившись на другие интересы. Но фельетон в «Крокодиле», выходившем тиражом в 300 000 экземпляров, нарисовал очень даже привлекательную картину молодого человека и его девушки, которые «словно сошли с обложки журнала мод». Сейчас, когда большинство тинейджеров подражают людям с обложек этих журналов, такой эпитет ни в коем случае не звучит негативно – не был таким он и в 1949-м году. И даже картинка, иллюстрирующая фельетон, не выглядит так уж карикатурно: вполне симпатичные, «стильные» парень и девушка, к тому же окруженные эдаким манящим ароматом запрета. И вот, вместо того, чтобы посмеяться над героем фельетона, ему начинают подражать. Благодаря этому движение стиляг в начале 50-х расширяется, а в середине десятилетия становится еще более многочисленным.
Сатирические куплеты в ритме буги
Песни, высмеивающие стиляг, были очень забавным явлением. С одной стороны, они, конечно, критиковали буржуазные ценности и их «низкопоклонников». Но исполнялась-то эта беспощадная сатира под джаз и буги! Такие шуточные песенки стали настоящей отдушиной для любителей «музыки толстых».
«Сначала появились песни как бы советские, но для стиляг. Мода под видом сатиры, под видом пародии, – рассказывает Валерий Попов. – Был такой оркестр под управлением Атласа – король всех площадок. И они придумали гениально. Был цензурный комитет, который принимал все номера. Каждый джаз, каждый ресторанный коллектив проходил комиссию. Они понимали, что вообще нельзя, а под видом сатиры – можно. И комиссия тоже понимала – потому что ей тоже хотелось погулять, послушать что-то. И играли такие песни разоблачающе-манящие. Разоблачительные – и, в то же время, в ритмах рок-н-ролла и буги-вуги».
Большой популярностью пользовалась песня американского безработного нищего в исполнении Леонида Утесова. «Дайте мне хоть что-нибудь», – пел Утесов, а оркестр свинговал и публика была в восторге – ведь это была настоящая американская музыка!
Пародию на американскую жизнь написал и композитор Александр Цфасман. Спектакль «Под шорох твоих ресниц» был призван разоблачать «продажный американский стиль шоу-бизнеса», но Цфасман написал к нему много джазовых композиций, подававшихся под видом ироничного разоблачения.
Дождавшись исполнения сатирических шлягеров, игнорируя обидные слова, стиляги хватали своих девушек и пускались отжигать стилем!
«Атас! Облава!»
Конечно, со смертью Сталина стиляги вздохнули свободнее. По этапу – по крайней мере, за один только внешний вид – никого уже не пускали. Те, кто все-таки оказывался за решеткой, были осуждены по статьям за фарцовку, тунеядство или мелкое хулиганство. Но быть полностью уверенными в своей физической безопасности стиляги не могли – угроза расправы оставалась. Как правило, жертвам «блюстителей советской нравственности» удавалось отделаться испорченной прической или одеждой, распоротой бдительными народными дружинниками и участниками «Комсомольского патруля». Старшеклассников выгоняли из школы, студентов – из института. Часто стиляг отлавливали и доставляли в милицию. Случалось – избивали. Причем набрасывались, как правило, на одиночных, субтильных модников. А если парень оказывал сопротивление, то «из-под земли» появлялась милиция, и конечно, виновным оказывался именно пытавшийся защититься стиляга, а это уже – статья за хулиганство.
Журналист и один из идеологов горбачевской перестройки Егор Яковлев вспоминает о том времени, когда стал первым секретарем Свердловского райкома комсомола: «Мы начали думать, что делать со стилягами. Был удивительный человек такой Гера Мясников, и он выдумал о том, что давайте патрулировать улицу Горького от стиляг. (Ничего более незаконного и неприличного, я сегодня не могу даже прибавить и придумать.) Но, тем не менее, это было принято. Этим очень увлеклись. Мы это делали абсолютно сознательно, мы это делали максимально публично. Машины, грузовые машины подъезжали к Свердловскому райкому партии на улице Чехова 18, выходили патрули с повязками, потому что все должны видеть, что они есть, они ехали на улицу Горького, публично выходили и начинали просто-напросто публично задерживать стиляг и приводить в 50 отделение, которое называлось «полтинником»».
Впрочем, случались и более серьезные происшествия. Студент, отправивший письмо Председателю Президиума Верховного Совета СССР Ворошилову, пишет, что он и его друзья стали жертвами форменного погрома. Разъяренная толпа окружила молодых людей, осыпала оскорблениями и побоями, пыталась сорвать одежду, жестоко избила девушку. «За что избили эту девушку, за что оскорбили нас? Нам это до сих пор непонятно. Особую роль играла при этом милиция. Она появилась только тогда, когда вся площадь была запружено народом, только тогда, когда была совершена расправа с девушкой. А кто-нибудь из хулиганов был задержан? Нет, этого не произошло. Встает вопрос, где же были в это время работники милиции, где были комсомольские патрули, почему не остановили вовремя распоясавшихся хулиганов, почему, наконец, создали в центре такой беспорядок?» – возмущается автор письма.
Подобные случаи не были такой уж редкостью. Владимир Лебедев пишет, что в мае 1957 года настоящая война между стилягами и «жлобами» разгорелась в Самаре. «Видя тщетность своих усилий и решив привлечь «массы», комсомольские активисты начали буквально натравливать на стиляг учащихся ремесленных училищ и школ ФЗО. Те по наивности своей восприняли задачу буквально. В один из вечеров большая группа ремесленников вышла на Куйбышевскую и начала поголовно избивать каждого в узких брюках. В ход шли не только кулаки, но и ремни с бляхами. Кое-где они получили отпор, но численное преимущество было велико, и стиляги вынуждены были в этот вечер ретироваться с Брода. Милиция, видимо, получившая соответствующую установку, это событие как бы не заметила.
На другой день, сплотив свои ряды и укрепив их спортсменами, стиляги провели ответную акцию. Некоторых особо рьяных «ремесленников» для охлаждения пыла покидали через парапет в Волгу. На этом в битве была поставлена точка, и стиляги бодрым шагом вернулись на Брод».
Вольно!
По-настоящему свободно стиляги смогли вздохнуть только после Фестиваля молодежи и студентов, прошедшего в Москве в 1957 году, уже в начале хрущевской «оттепели». Столько иностранцев – молодых, свободных, веселых, модных – советские люди еще не видели! Зарубежные гости щедро делились с хозяевами и вещами, и пластинками, и журналами, и просто информацией – о том, как живут там. Конечно, власти пытались блюсти, предотвращать и не пущать. Но толком поделать уже ничего не могли. После фестиваля жизнь в СССР стала необратимо меняться, изменилось и официальное отношение к стилягам, да и сами они стали другими – внешне и внутренне.
Борцам за светлое коммунистическое будущее пришлось искать новые объекты для критики. Стоит ли сомневаться, что они были найдены. Но это уже совсем другая история.
