«Они просто слушали другую музыку»

– «Стиляги» для вас – это такая ностальгия? Не по 1950-м годам, конечно, а по собственной молодости?

– Нет, это скорее фантазия на тему любви и свободы. А еще мне было интересно снять музыкальный фильм. Могу сказать, что отговаривали меня все. Не было ни одного из моих приятелей, коллег, кто бы мне не сказал: «Не лезь в это дело».

– Почему?

– Никто не верил в успех. Не верили, что наша публика готова это принять, что жанр мюзикла жив. Я понимал, что сильно рискую, но мне хотелось снять такой фильм, и я его снял.

– Вас так волнует тема свободы?

– Понимаете, я, не будучи старым человеком, прожил несколько эпох. Жил при Брежневе, в перестройку, теперь в эпоху стабильности, переходящей в кризис. И думаю, что вопрос свободы в нашей стране всегда будет самым острым. Стиляги ведь не диссиденты, не борцы с режимом, они просто хотели слушать другую музыку и носить цветные носки. Но то, что во всем остальном мире считается нормой, у нас надо отстаивать с боем. Право ходить в цветных носках у нас временами расценивается как подвиг. И эта проблема – не сегодняшняя, а вечная. Люди хотят быть непохожими на других, они хотят по-другому одеваться, танцевать, думать, говорить. Они не хотят ходить строем. А оказывается, это право еще нужно заслужить.

В «Стилягах» я взял 50-е – время, когда эта проблема стояла особенно остро, но… Сколько я себя помню, мне всегда объясняли, каким нужно быть. В школе говорили: «Пока не пострижешься, не приходи. Все, пошел вон». Это классе в шестом.

– И как вы поступали?

– Если ситуация накалялась, шел в парикмахерскую. Если нет, ходил с длинными волосами. Тогда мода была такая. Но ведь дело не в волосах, просто учителям и тем, кто стоял выше, казалось, что они знают, каким мне надо быть. Они точно знали, какие книжки мне надо читать, можно ли мне поехать мир посмотреть. А я не хочу, чтобы за меня решали. И герои «Стиляг» тоже этого не хотели. Они делали невинные вещи – слушали заграничные пластинки, а за это их сажали. Для меня история стиляг очень важна и, думаю, для России тоже.

«Никогда не был заводилой»

– Сейчас вы чувствуете наконец свободу выбора?

– Сейчас я вижу, как большое количество людей, молодых и вроде бы свободных, норовит сбиться в кучу, одеться одинаково и пройти маршем. И это для меня поразительно, я-то всю жизнь стремился выскочить из строя, а тут наоборот. Что-то перевернулось в мозгах, люди, которые могут быть собой, хотят быть как все. Так что кино получилось актуальное.

– В «Стилягах» два главных героя: сын дипломата, заводила Фред, и обитатель заводской коммуналки Мэлс, который, влюбившись в девушку, из отличника-комсомольца превращается в стилягу. Вы в молодости, наверное, были ближе к Фреду?

– Если говорить не о происхождении, а о самоощущении, то я был ближе к Мэлсу. Никогда не был, как вы говорите, заводилой. Всегда был полон сомнений, и длинные волосы в школе были для меня проявлением решительности. Все, не буду стричься! Фред знал, что у него крепкие тылы, и о таких мелочах не задумывался. Я задумывался.

– Сомнения в правильности «единственно верного пути» посещали?

– Помню, в детском саду мы шагали строем, размахивали деревянными саблями и пели про конницу Буденного… По поводу пионерии и комсомола у меня иллюзий не было. Загаживали мозги историей партии и научным атеизмом, вместо того чтобы побольше рассказать, скажем, про Карамзина.

– Как на ваши настроения реагировали ваши родители?

– Ну, они же не вели со мной бесед про жизнь и общество, эта тема в нашей семье никак не обсуждалась. Но, думаю, они все понимали так же, как я. Может быть, именно поэтому и в мою голову закрались все эти сомнения. И потом на что реагировать? Я же не воевал с режимом.

– Дальше длинных волос дело не пошло?

– Длинные волосы, внутренняя ухмылка. Вот и все. Неверие было глубоко во мне.

-«Стиляги» ведь еще и про вечный бунт молодежи против взрослых. Вы бунтовали?

– Нет. Во-первых, я по сути не бунтарь. А во-вторых, время было другое, брежневский застой. Если ты упорствовал, на тебя в конечном счете махали рукой: «Ну и ходи с этими волосами». Не было столь острого противостояния. Помню, как на Пушкинской площади собирались хиппи. Их не сажали, но общество их порицало, считалось, что это такие отщепенцы, социальное дно. Если в 50-е все было четко: вышел на улицу в зеленом пиджаке – тебе конец, то в мое время все было смазано. В туалетах обменивались пластинками, их можно было достать, главное, все делать тихо.

– Перестройке радовались?

– Очень. И потом, несмотря на некоторые моменты ужаса, никогда об этом не пожалел. Ностальгии по старым временам у меня не было. И у меня, кстати, никогда не было желания уехать. Всегда хотел заниматься кино, а делать это я мог только в стране, которую знаю и понимаю. Хотя помню, как на студии им. Горького зимой были промерзшие коридоры, неделями можно было ходить, не встретив живого человека. И даже в это время мы что-то придумывали, выкручивались, писали сценарии, снимали малобюджетное кино. Так что 90-е я прошел с большим знаком «плюс».

– Что самое сложное в мюзикле?

– Завоевать доверие зрителя в момент, когда люди вдруг начинают петь. Зритель не должен думать, почему это герой запел, он должен быть включен в историю, должен постукивать ногой в такт музыке, но при этом не чувствовать себя как на концерте. Этого, поверьте, непросто добиться. Тем более что для нас мюзикл – жанр опасный, непривычный, рискованный. В России нет традиции мюзикла, поэтому все, кто делал «Стиляг», были в этой области первопроходцами. Если в Америке тебе нужны танцоры, ты обращаешься, подумайте только, в профсоюз артистов Бродвея, и к тебе приходят профессионалы, которым только надо поставить задачу. У нас артистов пришлось набирать с миру по нитке.

– Как управлялись с молодыми актерами: Максимом Матвеевым, Оксаной Акиньшиной, Антоном Шагиным и еще десятком их коллег?

– Я считаю, что у меня была очень талантливая, яркая и необычная команда. Но в ситуации, когда группа молодых людей пять месяцев живет вдали от дома, мы снимали в Минске, в какой-то момент возникает проблема дисциплины. Они могли загулять, поэтому сначала я их обожал, потом ненавидел, к финалу съемок снова полюбил.

– Как устанавливали дисциплину на площадке?

– Ну, какие меры можно применить к артистам? Наорать, провести беседу. Кнутом стегать нельзя, увольнять поздно уже. Съемки – это целая жизнь, где есть место сомнениям, ссорам, примирениям, разочарованиям, радостям… Я до этого делал фильмы, съемочный период которых не превышал двух месяцев. У «Стиляг» он длился пять месяцев, по моим меркам это два с половиной фильма. Так что я и сам, бывало, так уставал, что утром с ужасом думал, вот сейчас приду на площадку, а там опять эти коки, платья, толпа, музыка.

– Родителей главных героев в «Стилягах» играют Олег Янковский, Сергей Гармаш, Олег Ярмольник, Алексей Горбунов и Ирина Розанова. Как эти не юные уже звезды реагировали на то, что им предстоит на площадке танцевать и петь?

– Мне кажется, даже самый серьезный драматический артист готов бросить все, когда у него появляется возможность спеть и станцевать. Такова актерская природа: хочется сделать то, чего ты никогда не делал и, возможно, больше никогда не сделаешь. Когда Олегу Ивановичу Янковскому нужно было станцевать коротенький номер, он отнесся к этой идее очень позитивно. Мне никого не пришлось уговаривать. Алексей Горбунов пел, танцевал и трясся от счастья. Мюзикл хорош тем, что артисты на него соглашаются с радостью.

«Снять танцы сложнее, чем взорвать машину»

– Незадолго до премьеры «Стиляг» к проекту подключился Константин Эрнст. Он как-то повлиял на окончательную версию фильма?

– Он посмотрел рабочую копию картины, и как человек, который лучше всех в стране умеет раскручивать кино, решил помочь «Стилягам». Говорить о том, что он как-то влияет на мою работу как режиссера, было бы преувеличением. Другой вопрос, что я впервые столкнулся с проблемой кинопроката. Все мои предыдущие картины были достаточно камерные, не претендовали на какую-то кассу и сколько-нибудь обширную аудиторию. «Стиляги» явно рассчитаны на широкий прокат, надо привлекать зрителя. В итоге, пообщавшись с прокатчиками и директорами кинотеатров, я решил делать две версии: прокатную и режиссерскую. Прокатная будет короче и позитивнее.

Слово «позитивность» сегодня пугающе обширно. Люди в кино не хотят расстраиваться или задумываться, хотят только отдыхать. Поэтому для проката я делаю версию под кодовым названием «Давайте отдыхать». А еще я сделаю полную версию, которая тоже будет развлекательной, но в ней будут важные для меня моменты грусти и разочарования.

– Какой же будет судьба полной версии?

– Она выйдет в ограниченный прокат – желающие смогут увидеть режиссерский вариант «Стиляг». А в дальнейшем я хочу снимать недорогие, камерные фильмы: чем меньше масштаб картины, тем больше у режиссера свободы. На съемках «Стиляг» я впервые понял, что имеют в виду голливудские режиссеры, когда говорят про пресс бюджета. Казалось бы, чем больше денег, тем лучше. А на самом деле, чем больше денег, тем выше ответственность. С другой стороны, прожить жизнь и не снять блокбастер обидно. Я горжусь тем, что снял блокбастер, тем более в таком сложном жанре, как мюзикл. Сделать один музыкальный номер труднее, чем взорвать машину.

– Волей-неволей придется снимать малобюджетные картины – кризис просто не оставит выбора.

– На ближайшее время это очевидно, но меня это не расстраивает. Я счастлив, что мы успели снять и смонтировать «Стиляг» до того, как начался кризис. Правда, сейчас его нужно выпускать в прокат, а значит, откуда-то брать деньги на рекламу. Если полгода назад у нас даже вопрос такой не стоял, российское кино было в шоколаде, и денег на все хватало, то в нынешней ситуации все куда сложнее.

«Зритель захочет врубиться»

– Как все-таки кризис отразится на отечественном кино?

– Кино в стране, естественно, не умрет, будет жить и развиваться. Но жить оно будет по средствам и вести себя станет куда скромнее. Надеюсь, что стратегически это будет полезно. Во-первых, такие кризисы – это проверка на вшивость, из кино уйдут случайные люди. А во-вторых, есть позитивный творческий аспект: «голь на выдумки хитра». В кризисы вообще приходят хорошие идеи, люди перестают мыслить банально. И есть совсем уж призрачная надежда, что зритель в кризис вдруг захочет не только отдыхать, но и хотя бы чуть-чуть во что-то врубиться. Его мозг встряхнут, и, может быть, ему станет интересно оглядеться.

Если же говорить про бытовое существование, то находить деньги, доводить проекты до конца – все это будет нелегко. Но я хорошо помню – в 1998 году я снял «Страну глухих», сразу после кризиса. И мы не снимали какое-то подпольное кино, просто взяли хороший сценарий, нашли двух замечательных актрис и артиста Суханова – и сделали картину.

– Но «Стиляг» вы бы снять не могли.

– Тогда это было невозможно. А сейчас, думаю, мы такая страна, что все равно будут блокбастеры, ну, пореже, но будут. Через год точно будут. Людям захочется костюмного, исторического кино, и найдутся амбициозные продюсеры, которые рискнут…

Вопросы: Анна Федина
Фото: Игорь Захаркин «Известия»
«Известия-Неделя Online», 12 декабря 2008 г